Предатель, которого предали 14 глава

Однако Мо покачал головой:

– Я думаю, лучше бы вам оставить его в покое.

– Чепуха! Я могу посмотреть на него, когда захочу. В конце концов, это я его придумал!

– И вы же его убили, – возразил Мо.

– Ну да… – Фенолио беспомощно поднял руки. – Я хотел, чтобы сюжет стал более занимательным. Ты любишь занимательные истории? – обратился он к Мегги.

– Только если у них счастливый конец.

– Счастливый конец!..

В голосе Фенолио сквозило лёгкое презрение. Он прислушался к тому, что творилось наверху. Что-то или кто-то со всего маху рухнул на деревянный пол, вслед за грохотом раздался громкий плач. Фенолио поспешил к двери.

– Подождите здесь! Я сию минуту вернусь! – крикнул он и исчез в коридоре.

– Мо! – прошептала Мегги. – Ты должен всё рассказать Сажеруку! Ты должен ему сказать, что пути назад для него нет!

Но Мо покачал головой:

– Поверь мне, он ничего и слушать не желает. Более десяти раз я пытался заговорить с ним об этом. Но, может быть, не такая уж это и глупая идея – познакомить его с Фенолио. Может быть, он скорее поверит своему создателю, чем мне. – Глубоко вздохнув, он смахнул с кухонного стола Фенолио несколько крошек от пирога. – В «Чернильном сердце» была картинка, – пробормотал он и стал чертить что-то на столе, как будто таким образом мог вызвать эту картинку к жизни. – На ней под аркой ворот стояла группа женщин в роскошных одеждах, словно они собрались на праздник. У одной из них были такие же белокурые волосы, как у твоей матери. Лиц на картинке не видно, женщины стоят к нам спиной, но я всегда представлял себе, что это она. Сумасшедший, да?

Мегги положила ладонь на его руку.

– Mo, обещай мне, что ты больше никогда не поедешь в ту деревню! – сказала она. – Пожалуйста! Обещай мне, что ты оставишь любые попытки добраться до этой книги.

Секундная стрелка на часах в кухне Фенолио беспощадно разрезала время на тонкие ломтики, пока Мо наконец не ответил.

– Обещаю, – сказал он.

– Посмотри на меня! Он повиновался.

– Обещаю! – повторил он. – Мне осталось обсудить с Фенолио ещё один вопрос, а потом мы поедем домой и забудем об этой книге. Ты довольна?

Мегги кивнула. Хотя и спрашивала себя: что же тут обсуждать?

Фенолио вернулся, неся на спине зарёванного Пиппо. Двое других детей, удручённые, шли следом за дедушкой.

– Дырки в пироге, а теперь ещё и дырка во лбу… По-моему, вас всех надо отправить домой, – ругался Фенолио, усаживая Пиппо на стул.

Затем он порылся в большом шкафу, нашёл там пластырь и не слишком бережно наклеил его на разбитый лоб внука.

Мо отодвинул свой стул и поднялся.

– Я хорошенько поразмыслил, – сказал он. – Я отведу вас к Сажеруку.

Фенолио изумлённо повернулся к нему.

– Может быть, хоть вы сможете раз и навсегда объяснить ему, что ему нельзя возвращаться, – продолжал Мо. – А то кто знает, что он ещё задумает. Я боюсь, это грозит ему бедой… Кроме того, у меня есть одна идея. Она безумная, но я очень хотел бы обсудить её с вами.

– Ещё безумнее, чем то, что вы мне уже рассказали? Это вряд ли возможно, правда?

Внуки Фенолио спрятались в шкафу и со смехом захлопнули дверцу.

– Я выслушаю вашу идею, – сказал Фенолио. – Но сначала я хочу видеть Сажерука!

Мо взглянул на Мегги. Не часто случалось, чтобы Мо не держал своё обещание, и всякий раз он чувствовал себя при этом более чем скверно. Мегги очень хорошо это понимала.

– Он ждёт на площади, – поколебавшись, сказал Мо. – Но позвольте сначала мне переговорить с ним.

– На площади? – Фенолио вытаращил глаза. – Это просто чудесно! – Он шагнул к маленькому зеркалу, висевшему рядом с кухонной дверью, и пригладил пальцами свои тёмные волосы, словно боялся, что Сажерук будет разочарован внешностью своего создателя. – Я сделаю вид, будто вовсе его не вижу, пока вы сами меня не позовёте! – сказал он. – Да, так и договоримся.

В шкафу что-то загрохотало, и оттуда вылез Пиппо в куртке, доходившей ему до пят. На голове у него красовалась шляпа, она была ему чересчур велика и соскальзывала на глаза.

– Конечно! – Фенолио сорвал шляпу с головы Пиппо и надел её сам. – Придумал! Я возьму детей с собой! Дедушка с тремя внуками – вряд ли такое зрелище вызовет какие-то подозрения, как вы считаете?

Mo только кивнул и подтолкнул Мегги в узкий коридор.

Они пошли по улочке обратно к площади, на которой стояла их машина. Фенолио следовал за ними на расстоянии нескольких метров. Рядом с ним, словно щенята, скакали его внуки.

ПРЕДЧУВСТВИЕ

И тогда она отложила книгу. Посмотрела на меня. И сказала:

– Жизнь несправедлива, Билл. Мы учим детей обратному, но тем самым поступаем подло. Не просто лжём, а лжём жестоко. Жизнь несправедлива, никогда не была иной и не будет.

У. Голдман. Принцесса-невеста

Сажерук сидел на каменных ступенях и ждал. Ему было не по себе, но, чего он боялся, он и сам не знал. Может быть, памятник за его спиной слишком откровенно напоминал ему о смерти? Смерти он боялся всегда, он представлял себе её тёмной и холодной, словно ночь без огня. Правда, было для него кое-что и пострашнее смерти, а именно – уныние. С тех пор как Волшебный Язык выманил его в этот мир, оно шло за ним по пятам, как вторая тень. Уныние, от которого руки и ноги делаются тяжёлыми, а небо – серым.

Мимо него по ступенькам скакал мальчик. Вверх-вниз, без устали, на лёгких ногах, с радостной улыбкой, как будто Волшебный Язык перенёс его прямиком в рай. Почему он так счастлив? Сажерук огляделся, посмотрел на узкие дома, бледно-жёлтые, розовые, цвета персика, на тёмно-зелёные ставни и крыши из красного кирпича, на олеандр, который пышно цвёл перед каменной оградой, словно его ветви пылали ярким пламенем, на кошек, гревшихся у тёплых стен. Фарид подкрался к одной из них, схватил за серую шерсть и посадил себе на колени, пусть та и запустила когти в его ногу.

– Ты знаешь, что здесь делают, чтобы кошки не слишком размножались? – Сажерук вытянул ноги и, прищурившись, смотрел на солнце. – Как только наступает зима, люди запирают своих кошек в доме, а для бродячих ставят перед дверью миски с отравленным кормом.

Фарид почесал кошку за острыми ушками. Его лицо оцепенело, на нём не осталось и следа блаженного счастья, благодаря чему оно ещё минуту назад казалось таким кротким. Сажерук быстро отвернулся. Зачем он это сказал? Ему мешало счастье на лице мальчика?

Фарид отпустил кошку и поднялся по ступеням к памятнику.

Сажерук всё ещё сидел, поджав ноги, когда вернулись двое их спутников. У Волшебного Языка в руках не было книги, он хмурился… а на его лбу были написаны угрызения совести.

Почему? С какой стати Волшебного Языка мучит совесть? Сажерук недоверчиво осмотрелся, сам не зная, что собирался увидеть. У Волшебного Языка все мысли всегда написаны на лице, он похож на вечно открытую книгу, страницы которой может читать кто угодно. А вот про его дочь этого не скажешь. Догадаться, что у неё на душе, не так легко. Но когда она сейчас приблизилась к нему, Сажеруку показалось, что в её глазах таилось что-то вроде заботы. Может быть, это было даже сострадание. Не относилось ли оно к нему самому? Что такого рассказал этот писака, чтобы девочка так на него смотрела?

Он поднялся на ноги и стряхнул пыль с брюк.

– У него больше не осталось ни одной книги, так? – сказал он, когда отец и дочь подошли к нему.

– Так. Они все украдены, – ответил Волшебный Язык. – Ещё несколько лет назад.

Его дочь не сводила глаз с Сажерука.

– Что ты так уставилась на меня, принцесса? – закричал он на неё. – Ты знаешь что-то такое, чего не знаю я?

Попал в точку. Сам того не желая. Он не собирался ничего угадывать, и уж тем более – правду. Девочка кусала губы, глядя на него по-прежнему со смесью заботы и сострадания.

Сажерук потрогал своё лицо, ощупал шрамы, навсегда прилипшие к его щекам, словно открытка: «Горячий привет от Басты». Ни на день он не мог забыть этого бешеного цепного пса Каприкорна, даже когда хотел.

«Это чтобы ты в будущем ещё больше нравился девушкам!» – прошипел Баста ему на ухо, прежде чем стереть его кровь с ножа.

– Будь ты проклят, трижды проклят! – Сажерук с такой яростью пнул ногой ближайшую стену, что ступня потом болела ещё несколько дней. – Ты рассказал этому писаке про меня! – накинулся он на Волшебного Языка. – И теперь даже твоя дочка знает обо мне больше, чем я сам! Ну ладно, выкладывай. В таком случае я тоже хочу это знать. Расскажи мне. Ведь ты сам много раз собирался мне это поведать. Баста вздёрнет меня на виселице, да? Он вытянет мне шею на целый аршин, он опутает меня верёвками, пока я не задохнусь и не окоченею, правда? Но разве это имеет какое-то значение? Ведь Баста теперь здесь. Сюжет изменился, история наверняка стала другой! Баста ничего не сможет мне сделать, как только ты вернёшь меня на моё законное место!

Сажерук сделал шаг в сторону Волшебного Языка, он хотел схватить его за горло, потрясти, ударить – за всё, что он ему сделал… Но между ними встала девочка.

– Перестань! Это не Баста! – крикнула она, отталкивая Сажерука. – Это кто-то другой из людей Каприкорна, кто-то, кто уже поджидает тебя. Они хотят убить Гвина, а ты приходишь ему на помощь, и за это они тебя убивают. И всё осталось по-старому! Однажды это случится, и ты этого никак не поправишь! Понял? Поэтому ты должен оставаться здесь, тебе нельзя возвращаться, никогда в жизни!

Сажерук пристально уставился на девочку, словно взглядом мог заставить её замолчать, но она выдержала его взгляд. Она даже попробовала схватить его за руку.

– Радуйся тому, что ты здесь! – пробормотала она, когда он отшатнулся от неё. – Здесь ты не стоишь у них на дороге. Ты можешь уйти далеко-далеко… – Её голос затих.

Возможно, она заметила слёзы в его глазах. Он с досадой вытер их рукавом. Он озирался, точно зверь, попавший в ловушку и ищущий выхода. Но выхода не было. Вперёд идти было некуда, и, что ещё хуже, не было никакого пути назад.

Поодаль, на автобусной остановке, стояли три женщины, они глазели на них с любопытством. Сажерук часто ловил на себе подобные взгляды, – всем было видно, что он какой-то нездешний. Чужой, навечно.

На другой стороне площади играли в футбол консервной банкой трое детей и пожилой мужчина, Фарид загляделся на них. Рюкзак Сажерука висел у него на тощих плечах, а к брюкам прилипло несколько кошачьих шерстинок. Он глубоко ушёл в свои мысли, ковыряя пальцами босых ног полоску между брусчаткой. Мальчик при первой возможности снимал кроссовки, которые купил ему Сажерук, он бегал босиком даже по горячему асфальту, привязав кроссовки к рюкзаку, как привязывают добычу охотники, собираясь домой.

Волшебный Язык тоже смотрел на играющих детей. Может быть, он подавал старику знак? Тот оставил детей одних и направился к ним. Сажерук попятился. По его спине пробежали мурашки.

– Мои внучата в восторге от ручной куницы, которую держит на цепи вот этот мальчик, – сказал подошедший старик.

Сажерук отступил ещё на шаг. Почему этот человек так смотрит на него? Он смотрел совсем не так, как женщины на автобусной остановке.

– Дети утверждают, что куница умеет показывать фокусы. А мальчик может глотать огонь. Можно, я приведу их сюда, чтобы они увидели вблизи, как это делается?

Мороз прошёл по коже Сажерука, хотя нещадно палило солнце. Как старик смотрел на него! Точно на собаку, которая давно уже от него сбежала и вот вернулась, пусть с поджатым хвостом и блохастой шерстью, но всё же это его собственная собака.

– Ерунда, никаких фокусов, – выдавил из себя Сажерук. – Смотреть тут совершенно не на что!

Он отпрянул ещё дальше, но старик шёл прямо на него, как будто невидимая нить связывала их.

– Мне очень жаль! – сказал он и поднял руку, словно хотел ощупать шрамы на лице Сажерука.

Тот наткнулся спиной на припаркованную машину. И вот старик стоял уже перед ним. Как он таращился на него…

– Убирайся! – Сажерук грубо оттолкнул его. – Фарид, подай мои вещи!

Мальчик вприпрыжку подбежал к нему. Сажерук выхватил у него из рук рюкзак и запихал туда куницу, не обращая внимания на клацанье острых зубов. Старик уставился на рожки Гвина. Быстрым движением Сажерук закинул рюкзак за плечо и попытался бочком проскользнуть мимо незнакомца.

– Пожалуйста… Я хочу с тобой просто побеседовать. – Старик преградил ему дорогу и схватил его за руку.

– А я – не хочу!

Сажерук постарался высвободиться. Костлявые пальцы старика оказались на удивление сильными, но ведь у него был нож, нож Басты. Он вытащил его из кармана, щёлкнул лезвием и приставил старику пониже подбородка. Его рука дрожала (ему никогда не доставляло радости угрожать кому-нибудь ножом), но старик всё же отпустил его.

И Сажерук побежал.

Он будто не слышал, как сзади его окликал Волшебный Язык. Он спасался бегством, что с ним случалось уже не раз. Он полагался на свои ноги, даже если не знал, куда они его в конце концов принесут. Деревня и шоссе остались позади, он прокладывал себе дорогу сквозь луговую траву, его поглотил горчично-жёлтый дрок, укрыла серебристая листва масличных деревьев… Подальше от домов, от асфальтированных дорог. В густых зарослях он всегда чувствовал себя в безопасности.

Только когда каждый вздох стал отдаваться болью в теле, Сажерук упал в траву за брошенной цистерной, в которой квакали лягушки и испарялась на солнце скопившаяся дождевая вода. Он лежал, тяжело дыша и прислушиваясь к биению собственного сердца, и смотрел в небо.

– Кто был этот старик?

Он вздрогнул и приподнялся. Перед ним стоял мальчик. Значит, он бежал за ним следом.

– Пошёл прочь! – выдохнул Сажерук. Мальчик присел среди полевых цветов. Они росли повсюду, голубые, жёлтые, красные. Цветочные чашечки были рассеяны по траве, как распылённая краска.

– На кой ты мне сдался! – заорал на него Сажерук.

Мальчик молчал. Он сорвал дикую орхидею и разглядывал её цветок. Она была похожа на шмеля, сидящего на цветочном стебле.

– Какой странный цветок! – пробормотал он. – Таких я ещё никогда не видел.

Сажерук сел и опёрся спиной на стенку цистерны.

– Ты ещё пожалеешь, что увязался за мной, – сказал он. – Я возвращаюсь. Ты догадываешься – куда.

Только когда он выговорил это, ему стало ясно: он принял решение. Уже давно. Он вернётся. Трусишка Сажерук вернётся в логово льва. Неважно, что говорил Волшебный Язык, неважно, что говорила его дочка… Он хотел лишь одного. Он всегда жаждал только одного. И если он не мог сделать это немедленно, то оставалась, по крайней мере, надежда, что когда-нибудь он всё же осуществит свою мечту.

Мальчик всё ещё был здесь.

– Ну, уходи же! Возвращайся к Волшебному Языку! Он позаботится о тебе.

Фарид по-прежнему невозмутимо сидел рядом, обхватив руками колени.

– Ты возвращаешься в деревню?

– Да! Туда, где живут дьяволы и демоны. Можешь мне поверить, таких мальчиков, как ты, они съедают на завтрак. После этого кофе кажется им гораздо вкуснее.

Фарид провёл цветком орхидеи по щекам. Он скорчил гримасу, когда листья защекотали его кожу.

– Гвин хочет погулять, – сказал он.

В самом деле, куница кусала ткань рюкзака и высовывала мордочку. Сажерук развязал ремни и выпустил её.

Гвин, прищурясь, посмотрел на солнце, сердито зарычал – вероятно, по поводу неурочного времени суток – и прошмыгнул к мальчику.

Фарид поднял его на плечо и серьёзно посмотрел на Сажерука.

– Я никогда ещё не видел таких цветов, – повторил он. – И таких зелёных холмов, и такой хитрой куницы. Но таких людей, как те, о которых ты говоришь, я знаю очень хорошо. Они всюду одинаковы. Сажерук покачал головой:

– Эти – хуже всех.

– Вовсе нет.

Упрямство в голосе Фарида рассмешило Сажерука. Почему – он и сам не знал.

– Можно пойти ещё куда-нибудь, – сказал мальчик.

– Нельзя.

– Почему? Что тебе надо в той деревне?

– Кое-что украсть, – ответил Сажерук.

Мальчик кивнул, как будто кража – самое обычное дело на свете, и осторожно положил орхидею в карман своих брюк.

– А ты меня сначала научишь ещё каким-нибудь играм с огнём?

– Сначала? – Сажерук невольно улыбнулся: мальчик хитёр, понимает, что, возможно, никакого «потом» не будет. – Конечно, – сказал он. – Я научу тебя всему, что умею. Сначала.

ВСЕГО ЛИШЬ ИДЕЯ

– Всё, может быть, и так, – сказал Страшила. – Но обещание есть обещание, и его надо выполнять.

Л. Ф. Баум. Волшебник страны Оз

После бегства Сажерука никуда они не поехали.

– Мегги, я помню: я обещал тебе, что мы навестим Элинор, – сказал Мо, когда они, немного растерянные, стояли на площади перед памятником. – Но я хотел бы отправиться к ней завтра. Ведь я уже говорил: мне надо кое-что обсудить с Фенолио.

Старик по-прежнему стоял там, где он говорил с Сажеруком, и смотрел в сторону шоссе. Внуки тянули его за руки и за одежду, о чём-то просили, но он будто вообще не замечал их.

– Что ты хочешь с ним обсуждать?

Мо присел на ступеньки перед памятником и усадил Мегги рядом.

– Видишь эти имена? – спросил он, указывая на памятник, на высеченные буквы, напоминавшие о людях, которых уже не было. – У каждого из погибших осталась семья: мать или отец, сёстры, братья, возможно жёны. Если бы кто-то из них узнал, что может оживить буквы, снова превратить эти имена в плоть и кровь… разве он не сделал бы для этого всё возможное и невозможное, правда?

Мегги вгляделась в длинный перечень имён. Рядом с верхними кто-то нарисовал сердечко, а на камне у подножия памятника лежал увядший букет цветов.

– Никто не в состоянии вернуть мёртвых к жизни, Мегги, – продолжал Мо. – Может быть, правду говорят, что после смерти для человека просто начинается новая история, но она записана в книге, которую никто ещё не сумел прочесть, а тот, кто её написал, наверняка не живёт в маленькой деревушке близ побережья и не играет в футбол со своими внуками. Имя твоей матери не записано на камне, оно скрывается на страницах книги, и у меня есть одна идея, как, может быть, удастся изменить то, что случилось девять лет назад.

– Ты хочешь вернуться?!

– Нет, не собираюсь. Я ведь дал тебе слово. Разве я когда-нибудь нарушал свои обещания?

Мегги покачала головой. «Слово, данное Сажеруку, ты не сдержал», – подумала она, но промолчала.

– Вот видишь, – сказал Мо. – Я хочу поговорить об этом с Фенолио. Только поэтому я не собираюсь уезжать сию минуту.

Мегги посмотрела на море. Сквозь тучи выглянуло солнце, и вода вдруг заблестела и засверкала, словно кто-то плеснул на неё краской.

– Она недалеко отсюда, – тихо сказала девочка.

– Ты о чём?

– Деревня Каприкорна. Mo посмотрел на восток.

– Да, странно, что его потянуло именно в эти края, правда? Как будто он специально искал такое место, которое напоминает страну, описанную в его книге.

– А вдруг он найдёт нас?

– Чепуха. Знаешь, сколько деревенек на этом побережье?

Мегги пожала плечами.

– Один раз он тебя уже нашёл, когда ты был очень далеко отсюда.

– Он нашёл меня с помощью Сажерука, а тот наверняка больше помогать ему не будет. – Мо встал и поднял её на ноги. – Пойдём спросим Фенолио, где здесь можно переночевать. А потом, похоже, он мог бы немного воспользоваться нашим обществом.

Фенолио не поведал им, похож ли Сажерук на то, каким он его себе представлял. На обратном пути он был крайне немногословен. Однако, когда Мо сказал, что они с Мегги с удовольствием остались бы здесь ещё на денёк, его лицо немного просветлело. Он даже предложил им переночевать в квартире, которую время от времени сдавал внаём заезжим туристам.

Мо поблагодарил его.

Они проговорили со стариком до самого вечера, а внуки Фенолио тем временем гонялись за Мегги по всем коридорам и комнатам. Мужчины уединились в кабинете Фенолио. Он находился рядом с кухней, и Мегги всё время пыталась подслушать, о чём шёл разговор за запертой дверью. Но не успевала она разобрать и десяти слов, как Рико и Пиппо заставали её за этим занятием и тянули своими маленькими грязными ручонками к ближайшей лестнице.

Наконец она оставила эти попытки. Она поддалась на уговоры Паулы посмотреть котят, обитавших вместе с кошкой-матерью в маленьком садике за дедушкиным домом, а потом последовала за всей троицей туда, где они жили со своими родителями. Там они пробыли недолго, ровно столько, чтобы выпросить разрешение остаться у дедушки до ужина.

На ужин была вермишель с шалфеем. Пиппо и Рико с лицами, полными отвращения, отделяли горьковатую на вкус зелень от вермишели, но Мегги и Пауле хрустящие листья понравились. После еды Мо и Фенолио выпили почти целую бутылку красного вина, и когда старик наконец проводил Мо и Мегги до двери, он сказал на прощание:

– Что ж, Мортимер, договорились. Ты позаботишься о моих книгах, а я завтра же примусь за работу.

– Какую работу он имел в виду, Мо? – спросила Мегги, когда они шли по скудно освещённым улочкам.

Ночь почти не принесла прохлады, по деревне гулял странный, словно нездешний ветер – горячий, с запахом песка, будто он принёс сюда из-за моря пустыню.

– Ты меня очень порадуешь, если перестанешь думать об этом, – ответил Мо. – Давай пару дней поживём так, будто у нас каникулы. По-моему, здесь вполне подходящая обстановка для каникул, как ты считаешь?

В ответ Мегги лишь кивнула. Да, Мо в самом деле очень хорошо её знал – частенько он угадывал её мысли прежде, чем она их высказывала. Но порой он забывал, что ей уже не пять лет и нескольких ласковых слов уже недостаточно, чтобы отвлечь её от беспокойных мыслей.

«Ну ладно, – решила она, молча следуя за Мо по спящей деревне. – Если Мо не хочет мне рассказывать, что должен сделать для него Фенолио, я сама спрошу об этом у старикашки с черепашьим лицом. А если и он мне ничего не скажет, то это разузнает для меня кто-нибудь из его внучат!» Сама Мегги уже не могла прятаться под столом, оставаясь незамеченной, но вот Паула как раз была подходящего роста, чтобы шпионить.

ДОМА

Ведь Просперо – чудак! Уж где ему

С державой совладать? С него довольно

Его библиотеки!..

У. Шекспир. Буря

(перевод М. Донского)

Была уже почти полночь, когда Элинор наконец увидела на краю дороги ворота своего дома. Внизу, на берегу озера горели в ряд фонари, словно летел караван светлячков; огни, подрагивая, отражались в чёрной воде. Это так здорово – снова оказаться дома! Даже ветер, обдувавший лицо Элинор, когда она вылезла из машины, чтобы открыть ворота, казался старым знакомым. Знакомо было всё: и запах живой изгороди и земли, и воздух, не такой сухой и жаркий, как на юге. В нём больше не ощущался привкус соли. «Наверное, мне будет не хватать этого привкуса», – подумала Элинор. Море всегда вызывало у неё какое-то безотчётное стремление – она сама не знала к чему.

Она толкнула железные ворота, и те еле слышно заскрипели, словно говоря «добро пожаловать». Ни от кого другого приветствий она здесь не услышит…

– Что за глупая мысль, Элинор! – с досадой пробормотала она, снова садясь в машину. – Тебя поприветствуют твои книги. И этого вполне достаточно.

Уже в дороге она почувствовала странные желания, прежде ей не свойственные. Она не торопилась поскорее добраться до дому, избегала больших автострад и переночевала в маленькой горной деревушке, название которой уже позабыла. Она наслаждалась вновь обретённым одиночеством, ведь она уже так привыкла к этому состоянию… Однако затем ей вдруг захотелось отрешиться от тишины в кабине автомобиля, и в каком-то заспанном городишке, где не было даже ни одной книжной лавки, она пошла в кафе только затем, чтобы услышать чьи-нибудь голоса. Там она просидела недолго – наскоро выпила чашку кофе, потому что уже сердилась на себя.

– Что случилось, Элинор? – бормотала она, вновь садясь за руль. – С каких это пор ты стала тосковать по человеческому обществу? Ещё немного, и ты опять окажешься дома. Прежде, чем окончательно спятишь.

Когда она подъехала к дому, он был таким тёмным и покинутым, что показался ей до странности чужим. Только аромат её сада немного развеял неприятное чувство, пока она поднималась на крыльцо. Лампа над дверью, обычно горевшая по ночам, теперь погасла, и Элинор пришлось потратить до смешного много времени, чтобы попасть ключом в замочную скважину. Отворяя дверь и пробираясь по прихожей, где не было видно ни зги, она вполголоса ругала человека, который обычно ухаживал за домом и садом в её отсутствие. Перед отъездом она трижды пыталась до него дозвониться, но он, скорее всего, уехал навестить свою дочь. Почему никто не понимает, какие сокровища таятся в этом доме? Ну да, все бы поняли, будь эти сокровища из чистого золота, а то ведь они всего лишь из бумаги, из бумаги и типографской краски…

Было тихо, совсем тихо, и в какой-то момент Элинор почудился голос Мортимера, наполнявший жизнью пространство между красными церковными стенами. Она хотела бы сто лет напролёт слушать этот голос, да что там, хоть двести! «Когда он приедет сюда, попрошу его подольше почитать вслух! – бормотала она, стягивая туфли с усталых ног. – Уж наверное, найдётся книга, которую можно взять в руки, ничем не рискуя».

Почему она никогда не обращала внимания, как тихо порой бывает в её доме? Это прямо какая-то мёртвая тишина, и долгожданная радость возвращения в родные стены всё никак не могла целиком овладеть Элинор.

– Эй, здравствуйте, я опять с вами! – крикнула она навстречу тишине, нащупывая на стене выключатель. – Теперь-то, мои милые, я стряхну с вас пыль и расставлю по своим местам!

Лампочка под потолком загорелась, и Элинор отпрянула в таком испуге, что споткнулась о собственную сумочку, брошенную на пол, и упала.

– Господи! – прошептала она, вновь поднимаясь на ноги. – О милосердный Господи… Этого не может быть!

Полки вдоль стен, сделанные на заказ, ручной работы, опустели, а книги, которые хранились на них в безупречном порядке, корешок к корешку, грудами валялись на полу, растрёпанные, перепачканные, растоптанные, словно на них в тяжёлых сапогах отплясывали дикари. Элинор задрожала всем телом. Она ковыляла по своим осквернённым святыням, как по заболоченному лугу, отшвыривала их в сторону, поднимала некоторые и вновь бросала себе под ноги и брела дальше по направлению к длинному коридору, который вёл в её библиотеку.

В коридоре её взору предстало ничуть не менее ужасное зрелище. Горы книг вздымались так высоко, что Элинор с трудом прокладывала себе дорогу через завалы. И вот она добралась до двери в библиотеку. Дверь была не заперта, а только прикрыта, и Элинор бесконечно долго стояла перед ней с дрожащими коленками, прежде чем наконец решилась войти.

Библиотека была пуста.

Ни одной книги, ни одной-единственной, ни на полках, ни в витринах с разбитыми вдребезги стёклами. Ни одной книги не было и на полу. Они все исчезли. А к потолку был подвешен дохлый красный петух.

Увидев его, Элинор зажала себе рот ладонью. Голова петуха безжизненно свесилась, гребешок почти закрывал остекленевшие глаза. Только перья всё ещё переливались красками, как будто жизнь ещё теплилась в них – в роскошных, пурпурно-красных нагрудных перьях, в тёмных многоцветных крыльях и в длинных тёмно-зелёных перьях хвоста, сверкающих, точно шёлк.

Одно из окон оказалось распахнутым настежь. На белом лакированном подоконнике сажей была нарисована чёрная стрелка. Она указывала наружу, в сад. Элинор заставила свои ноги, онемевшие от страха, приблизиться к окну. Ночь была не настолько темна, чтобы скрыть то, что высилось на лужайке: бесформенный холмик из пепла, белёсо-серый в лунном свете, серый, как крылья мотыльков, как сгоревшая бумага.

Вот где они теперь. Её самые ценные книги. Точнее, то, что от них осталось.

Элинор опустилась на колени, на пол, для которого она когда-то так тщательно подбирала паркет… В раскрытое окно ласково дул привычный здешний ветер, но он пахнул почти так же, как воздух в церкви Каприкорна. Элинор хотела закричать, ей хотелось браниться, проклинать, бушевать, но она не смогла издать ни звука. Она могла только плакать.

Почему предали? Готовы ли предать вы? Почему Иуда предал Христа?


Похожие статьи.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: